В декабре 85-го мы двумя парами приехали стопом в Минск из Киева. Команда состояла из одесского Тони, Ника Благодатова, Сусанны Мэм и вашей покорной. Город офигачил меня с ходу и навсегда. Начнём с того, что послетрассовую стрелку мы забили на углу Ленинского проспекта и улицы Ленина (я до последнего не верила в возможность существования такого перекрёстка), а потом спустились под землю и оказались на единственной ветке свеженького, с иголочки, меееедленного столичного метро. Как потом выяснилось, метро вызвало в Минске нефиговое брожение умов; на это указывало множество факторов, в том числе – дивное художественное полотно в фойе музея. Забыла, как назывался этот самый музей, и где он располагался, зато отчётливо помню картину площадью как минимум восемь квадратных метров, выполненную в стиле «совковый сюр». По тылам картины в мешанине оттенков по серебряным сияющим рельсам шли поезда, а на переднем плане художник изобразил крупным планом задумчивое лицо некоей барышни, чьими белокурыми локонами играл подземный ветер. Называлась картина, естественно, «В метро».
Нас метро интересовало чисто утилитарно; перед тем, как туда спуститься, мы дозвонились по одному из минских телефонов, которые дал нам Махно. Юноша на другом конце провода сказал, что живущего в том же спальном районе Махно до вечера дома не будет, а у него, у юноши, можно, пока суд да дело, немного погреться. Вот к нему-то мы и отправились. На метро.
Юноша был «из сочувствующих», и как с нами обращаться, понимал плохо. После пятиминутного неловкого молчания в гостиной он выдавил из себя: «А давайте включим телевизор!» – «Давайте лучше включим холодильник!» – перехватил инициативу Ника. Ход удался, и к Махно мы перебрались уже сытыми.
Махно в ту пору открыл для себя масонов. Не знаю, где он почерпнул информацию пополам с дезинформацией, чтобы пугать нас весь вечер, но картину тотального всемирного заговора нарисовал масштабную, приплетя в этот триллер ещё и розенкрейцеров до кучи. Я как-то очень быстро перестала всерьёз относиться к его рассказу и слушала, как в детстве слушают страшную сказку на ночь. Тони, как всегда, глумился и пророчил, что утром мы не выйдем с флэта, потому что на месте дверного проёма найдём свежую кладку с одним-единственным отсутствующим кирпичом, на месте которого будет лежать алая роза и записка «Привет от вольных каменщиков». Как реагировала Мэм, я не помню, а вот Ника был непривычно молчалив.
Спать мы легли на полу, подстелив под себя собственные уличные шмотки и укрывшись тонкими хозяйскими одеялами. Пытаясь заснуть, я думала о вольных каменщиках, и вдруг услышала стоны и скрежет зубовный. Хорошо хоть не плач. Вначале я сочла, что кто-то кого-то полюбить решил, но почти сразу отмела эту идею и поползла выяснять, что происходит. В противоположном от меня углу нашего лежбища котиков Ника, завернувшись в одеяло с головой, постанывал и мелко дрожал. «Что случилось? Заболел?» – спросила я. В ответ из-под одеяла донёсся еле слышный жалобный шепот: «Китти, я масонов боюсь».
ЗЫ. Сегодня Мэм жива и здорова. Найдясь в сети уже в веке нынешнем, мы с ней долго болтали по телефону, обменялись фотками, договорились как-нибудь встретиться и не встретились. О судьбе Махно я долго ничего не знала. В прошлом году минский Колёк (ныне о. Николай) написал мне, что «стрёмный корабль за ним приплыл». Тони тоже убили наркотики ещё в 90-е. Ники не стало два года назад. Упокой, Господи, души рабов Твоих Сергия, Анатолия, Иннокентия. До встречи Дома, братишки. Люблю по-прежнему. Подпись: Китти.